Самым лучшим подарком на рождение дочери (от её папы) и чудесным совпадением дат стала церемония закрытия родов и пеленание (cerrada). Мексиканский ритуал с русскими практиками, проведенный пеленальщицей и доулой-банщицей, стал для меня исцеляющим. Во мне столько благодарности, что, кажется, она выплескивается из меня солнечными потоками.
Мощнейший женский круг окутал, впустил меня, сделал своей вместе с дочерью. Женщины от чуть за 40 до 2 месяцев (а именно так мне хочется считать, от старшей к малютке) переплелись песнями Мгзавреби, БГ, ДДТ и Гришковца из телефона, запахами трав, горячего пряного компота, трав из Крыма, цветов мимозы. Переплелись историями и жизнями, что никак невозможно назвать совпадением!
Мы точно шли друг к другу, чтобы встретиться однажды в этой точке. Многодетная мать с потерями детей и друга, глубоко любящая Абхазию, читающая знаки ушедших и Бога, восставшая из пепла как птица-феникс мать земного и небесного детей, такая хрупкая и тонкая, но такая мощная и огромная с дубовыми вениками в пару бани. Я — новая мама, с двумя очень ранними потерями, говорящая про круг жизни и смерти (с теми, кто тоже знает этот язык). Моя малютка, спящая на руках доулы несколько часов подряд, отзывающаяся на голос этих женщин.
За нашим столом звучали истории про мой Крым и были Крымские травы от пеленальщицы, истории про лошадей и дочь-конницу одну из нас, про храм и Уминского, как нашего общего значимого знакомого и друга, про страхи и войну, про то, кто и где был, когда на Москву шел Вагнер (я на крыше вела часть перехода Насти в ее новую жизнь), про свадьбу, и заиграли песни «Солнце взойдет» ДДТ и «День радости» БГ (наши самые главные песни того дня). Мне кажется, мы говорили друг с другом, и с нами рядом была любовь и Бог, присылающий нам песни, участвуя в беседе.
Я проживала переход в матери. Я горевала, что рядом со мной в беременность, родах и после не было моей мамы. Я тосковала о том, что моя мама так и не сказала мне: «Какая ты сильная и красивая. Спасибо за жизнь». Я принимала эти слова от проводника, я запоминала ее объятия в купели, ее руки через ребозо. Во мне звучит ее крик-зов в купели: «Анфиса!» Только мое имя. Зовет, ведет, проводит. Ее песня про кукушку (а значит, душу). Ее песня про трех сестер и речку, заполнившую парную, позволившая мне звучать, отпускать, идти.
Я боюсь растерять в памяти все детали, запахи от моей кожи и комнаты, звуки, ощущения.
Закрываю глаза и вижу февральское солнце, падающее на наш теплый стол, рисующее узор грибочка со шляпой на кирпичной стене.
Закрываю глаза еще раз и из темноты и влаги парной слышу крик дочери на руках пеленальщицы. Я сейчас сама, как в утробе, и моя дочь зовет, требует молоко и жизнь, безотлагательно и прямо сейчас.
Закрываю глаза и вижу потолок с сеточкой. Чувствую руки пеленальщицы, массирующей мое тело. Когда она касается живота, мирно спящая дочь внезапно просыпается, беспокоится. «100% связь!» — слышу от пеленальщицы. Говорит, что младенцы всегда тревожатся, когда проводник работает с животом матери.
Закрываю глаза и ничего не вижу, перетянутая ребозо и выбирающая родиться.
Мои волосы до сих пор пахнут маслами. Аромат выветрится, окончательно унеся отжившее.